По мне, так это был не самый плохой вариант. Раз в два дня ко мне приходил учитель и внимательно доводил до меня знания. Этот учитель уже не был божеством, так как у него не было последователей в виде зубрил-брахманов. Стоило убрать подлиз, как божество уже не божество, а чистый источник (в моём случае знаний), такое, какое оно должно быть в своём первородном виде. Удивительно, как многое решают люди.
Посвящая один день полностью только учению, второй день был свободным, как большая перемена. В эту большую перемену длиной в двенадцать часов, Я искал впечатлений.
Наша квартира находилась в отдалённом районе города, недалеко от большого завода по переработке стекловолокна, где работала моя Мама. В нашем маленьком районе жили в основном семьи, в которых кто-то из супругов, так же как и моя Мама, работал на этом заводе, такой вот заводской район, в простонародии прозванный «Стекляшка».
Так, как большинство взрослых знали друг друга по работе, Мама разрешала мне гулять во дворе одному, но только если бабушка будет за мной присматривать. К моему удивленью бабушка и в правду всегда приглядывала за мной с балкона, пока вязала или шила что-нибудь. Возможно, она переживала за меня, а может быть даже любила. Но в любом случае мне было очень приятно чувствовать на себе внимательный взгляд бабушки, откуда-то сверху, иногда такое ощущение меня посещает до сих пор.
Детей во дворе, обычно, всегда было много. Но за всем шумом детских голосов и смеха, услышать меня был никто не в состояние, поэтому Я долгое время не мог зависти диалога со сверстниками. Общение со сверстниками с лихвой мне заменяли стеклянные шарики, тут и там валяющиеся по районы. Мама говорила, что из них делают стеклоткань на заводе и у них на складах стоят гигантские цистерны с миллионами таких шариков.
Долгое время моей мечтой номер один было попасть на этот склад и окунуться в эту самую цистерну с миллионом сверкающих стеклянных шариков, которые так красиво звучат, если постукивать ими друг о дружку. Возможно, Мама и проводила бы меня на тот самый склад, и договорилась бы о том, чтобы мне можно было залезть в ту самую цистерну с шариками, но сказать о своей мечте Я не мог, а может быть и не хотел.
Чуть позже, Я решил для себя, что лучше будет самому собрать тот самый миллион стеклянных шаров, положить в гигантскую пустую цистерну, что стояла рядом с заброшенной стройкой недалеко от дома и окунуться в это богатство с головой, слушая как звонко подзынькивает моё сокровище, собранное собственными руками. Я даже решил запоминать все найденные шарики и давать им определённый номер, чтобы, когда их будут миллионы, Я мог вытащить любой шарик из цистерны и сказать ему «О, привет одна тысяча двести семьдесят шестой, а Я тебя помню, Я тебя нашёл под скамейкой возле качелей». Сложность выполнения желания, ещё больше разжигала во мне интерес к этой мечте.
26 июня 1977 года Я поднял свой первый стеклянный шарик, из которого делаю стекловолокно, и назвал его «№1». Нашёл Я «№1» недалеко возле подъезда, он лежал в песке. Возможно, кто-то выкинул его из окна, так как такого «добра», как стеклянные шарики, у нас на районе было навалом. «№2» Я нашёл рядом, в тридцати сантиметрах от «№1». Они были оба одинаковые, как две капли воды похожие друг на друга, но каким-то неуловимым способом мне удавалось их отличать. Я отличал «№12» от «№7», и «№43» от «№5», тогда меня это нисколько не удивляло.
Весь июль этого года был очень жарким. За весь месяц не было ни одного дождя. Солнце ровно покрывало наш степной район, выжигая сухие кусты и делая пение сверчков невероятно громким. Кстати, до сих пор яркий, безветренный солнечный день, ассоциируется у меня именно с пением тех самых сверчков. Когда идёшь по грунтовой дороге, по краям растут сухие кустарники и низенькие степные деревца, солнце бесшумно давит приятной тяжёлой жарой на землю, так что в дали мираж виднеется, ни ветерка, ни облачка и только оглушающий, но не до отвращения звук пения сверчков и кузнечиков.
Под такой звук Я и собирал весь месяц стеклянные шарики. Собирал и складывал их в цистерну. Я даже вроде какую-то приговорку придумал, которую нужно было обязательно прошептать, прежде чем в цистерну бросить шарик. Любая тайная ритуальность, приносила ещё больше смысла моим действием. Я наслаждался тем, что сам наполняю смыслом свою игру, которая, по сути, и создавала мою жизнь как таковую.
Иногда, когда Я совсем скучал по человеческому общению, Я подходил к взрослым, которые очень часто играли в домино, или карты, сидя во дворе, на скамейках под тенью деревьев. Моё молчание нисколько не смущало, их и ни как ни влияло на отношение ко мне. Они знали, что их воля надомной не принесёт им каких либо существенных плодов, и предпочитали вести себя со мной естественно, по природному. Кто-нибудь из дедушек сажал меня на руки и учил, как играть в карты. Дедушка показывает, какую карту брать, а Я вытаскиваю её и ложу на стол, а потом все смеются, типа «Вот какой молодец малой, пиковую даму козырём побил». Не зная как меня называть, взрослые, как и дети сами давали мне имена. Кто-то «Мишкой», кто-то «Тимуром». Один усатый дядя называл меня по имени своего сына, который давно переехал жить в Ленинград, но в памяти отца он остался всё ещё таким же восьмилетним мальчиком, каким и был Я тогда. Местами, когда он совсем забывался, Я слышал от него слово «сынок», но после этого обычно он грустнел и отходил в сторону.
От них пахло пивом и едким запахам одеколона «Саша». Но мне нравилось находиться в их компании. Они не старались реализоваться за мой счёт, они просто доживали свои дни так, как им хотелась, с кружкой холодного Жигулёвского пива, с сушеным, как дерево лещом, играя в карты и домино с друзьями, с которыми возможно приходилась и повоевать. Мама мне часто рассказывала про войну, которую им пришлось пережить. Но тогда Я немного думал о ней, Я просто знал, как отличить деда во дворе, который прошёл войну, от того который её не прошёл. Тот, который прошёл - он был, а тот который не прошёл, его уже не было.